Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

100

Странно вдруг понять, что вся прекраснодушная гуманитарная болтовня, которой нас откармливают, как на убой – всё про мир, да про демократию с равенством, про права да меньшинства, про культурное многообразие да самореализацию, - всё это неизбежно ведёт к вырождению и деградации. И слова-то вроде хорошие, но то ли писаны ядовитыми чернилами, то ли широта их понимания стала уже совершенно безразмерной, только смысл их исчерпан или извращён.

Отказаться от них? – возопят «ах, злодейство, не попустим». С ними жить? – да уже невозможно, их на свои щиты уже всякая мразь намалевала и потрясает. Даже не идейная мразь, а так, шкурники, ибо идеи давно кончились.

100

Вот, скажем, я дурак. Не клинический, но всё же. Мне не доверяют сколько-нибудь ответственную работу, образования у меня нет, бегаю по городу то за собаками, то от них.

Но я наделён всеми политическими правами. То есть я могу избирать и быть избранным.

Сижу вот и думаю: с одной стороны, политических прав у меня навалом. С другой стороны, я дискриминирован как профессионально, так, разумеется, и социально. О том, что я дурак, мне в глаза не говорят, потому что я ведь и засудить могу. Но туманно (гуманно) намекают.

А разве так можно: быть дураком там, где мне хочется быть умным, и наоборот?

100

Удивляться сползанию мира в дремучий цифровой тоталитаризм не стоит.

Любого человека можно уподобить иррациональному числу, оперировать которым можно, но хлопотно. Тем более, речь идёт о миллиардах таковых чисел. Как число π обычно сокращается до первых двух цифр после запятой, так и меня сокращают до числа вменяемого, без всяких там запятых. При вычислениях со мной результат приблизительный, но операторов он вполне устраивает. Меня-то, конечно, не устраивает, но тут поможет brainwashing с последующей укладкой.

В принципе, поведение операторов ничем не отличается от нашего собственного: нам потребен результат, а не точность, которая лишь раздражает. Пусть результат приблизителен, так ведь и мы не вечные.

100

Предсказуемость этого процесса была очевидна.

Я про то, как сетевой контент шаг за шагом становится всё более недоступным, превращаясь, разумеется, в платный или иным образом отгороженный от массового восприятия. Может быть, кому-то это ещё не так заметно, но поверьте на слово: довольно скоро «толпе» останется всевозможная шняга, которую никому и в голову не придёт покупать. Более-менее престижный контент станет «монетизирован» полностью.

«Демократический» www уходит в прошлое, он уже прилежно делит пользователей на «чёрненьких» и «беленьких», совершенно наглядно демонстрируя, чем заканчивается любая «демократия».

Более всего меня умиляют многие правдорубы-аналитики-критики нравов. Они осторожно принялись торговать индульгенциями, в этом смысле подобясь доктору Фрейду.

AS IF



Я когда-то уже писал об этом феномене, нынче же наткнулся на упоминание о нём в «Проективном словаре»:

«В 1990-е годы «как бы» становится фирменным словцом российского общества - как знак стирающихся граней между «есть» и «нет». Это можно истолковать и как слабеющее чувство реальности в условиях почти невероятного, «чудесного» крушения советского режима и непрерывной череды последующих кризисов, подрывающих ощущение стабильности. Все становится «как бы»: как бы демократия и как бы капитализм, как бы деньги и как бы контракты, как бы общество и как бы семья, как бы жизнь и как бы не-жизнь... Виртуальность, в форме вездесущего «как бы», проникает во все клеточки российского языка, миросозерцания и общественных отношений и как бы заранее готовит их к поголовной компьютеризации
(…)
Как бы, историческое олицетворяемое образом «потёмкинской деревни», выступает в России не как политический обман, но как метафизическое разоблачение обманности всякой цивилизации, всякого положительного делания. Это видимость такого рода, которая почти не скрывает своей обманчивости, но и не разрушает её целенаправленно (как восточная духовная практика ставит целью разрушить Майю, «великую иллюзию», «сансару»), а заботится об её сохранении в качестве видимости».

(Проективный философский словарь. Новые термины и понятия. Под ред. Г. Л. Тульчинского и М. Н. Эпштейна. 2003)

Collapse )

100

Определяющий критерий, который позволяет мне уважать какого-то персонажа публичной политики – это его самостоятельность, невовлечённость в невидимые мне потоки дерьма, то есть личные и корпоративные интересы, о которых ни один из них вам слова не скажет.

Любой публичный политик шевелит губами и машет руками, но кто действительно шевелит его губами и машет его руками, порой разобраться весьма сложно. Кому он «должен по жизни», чьи кредиты он отрабатывает, - тайна, стоящая карьеры. Потому верить такому означает невольно «верить» тем, кто им «шевелит».

Мой критерий настоль прекраснодушен и я настолько ему доверяю, что ни один политик в мире соответствовать оному не в состоянии

100

В своё время мы с Дмитрием Коршуном, дурачась, заводили длиннющие эмоциональные диалоги на тарабарском языке. То есть на ходу придумывали ничего не значащие созвучия и нелепые слова, которые нас изрядно веселили.

Удивительно, что придание тарабарщине интонационности и эмоциональности разом придавало ей некий ускользающий quasi-cмысл; порой казалось - ещё чуть-чуть, и прорвётся, и поймётся.

Но я не о том. Слушая пламенные речи Эрдогана, которые нынче так любят гонять по TV, ушам своим не верю: он толкует на том самом тарабарском языке. Вот вопрос: что заставляло нас имитировать не какой-то, а именно тюркский язык, не имея ничего общего с этой языковой средой?

100

У Bernard Stiegler увидел то, что очевидно и сокрыто одновременно: в наше время внимание – это товар.

Mасс-медиа, политики, государство тратят огромные средства на «покупку» нашего внимания, взамен получая всё те же деньги и возможность манипулирования.

Было бы это уделом лишь торгашей и политиков, невелика беда. В реальности концепция «внимание - товар» давно ушла «в народ», обусловливая взаимоотношения людей принципом товарно-денежных отношений.

Нынешний индивид слишком поглощён созерцанием своей уникальности и неповторимости, тратить время и внимание на что-то внешнее он намерен разве что только за вознаграждение. Так понятие «проституция» внезапно расширяется за счёт желания Вани понравиться Мане. Расценки разглядишь в глазах ея.

100

001

«Пер Гюнт», Невилл Марринер, 1983 год. Слушаю, в сотый раз задаваясь вопросом: какого лешего, как, почему великая культура, десятки тысяч артефактов которой слушать – не переслушать, читать – не перечитать, смотреть – не пересмотреть, - выродилась во всё то жалкое, примитивное, подёргивающееся и мутное, чем мы, собственно, и вправе лишь похвастаться?

Кто-то скажет: то была аристократическая культура, культура для немногих, а теперь другой расклад: демократия, она и в культурке-мультурке демократия. Конечно, не без издержек, скажет кто-то.

Бросьте, скажу я, куда там, - одна огромная издержка, миллионнорожая, всепожирающая издержка. Через сотню лет, глядишь, искусством контрапункта будут называть умение ставить точки на чистом листе бумаги.

100

Некто Игорь Бутман уже с десяток лет всем и каждому докладывает, что «Билл Клинтон считает его лучшим саксофонистом в мире». Я, признаться, не Клинтон, оттого полагаю, что Бутман – саксофонист вполне посредственный, хотя на фоне того publicity, коим он обладает, посредственность вызывающая. Да он и сам об этом знает. Иначе избрал бы в качестве своего «небесного покровителя» не какого-то Клинтона, а, скажем, недавно почившего Lee Konitz. Но сражённый на 93-м году жизни коронавирусом Кониц почему-то стойко помалкивал про Бутмана.

Сколько их, людей искусства, науки и образования, о которых хорошо отозвался Уильям Джефферсон Клинтон… На вид неказистые, на таланты небогатые, но зато.