gvardei (gvardei) wrote,
gvardei
gvardei

ТАК Я О ЖЕНЕ (продолжение 3)

Ближе к полуночи. Сидел, игрался с невостребованными куклами, грустно усмехался, судьбу гневил, кукушку поминал тормозной жидкостью. Перешил Барби руки вместо ног: так она больше походит на моих незадачливых кузин, Набат и Наныш.
Потом привёл соседа, стал перед ним изображать Сталина, чем очень его испугал. Тогда я притворился Златовлаской, дал ему полизать соль для коров, легонько придушил и на тачке отвёз домой, пусть спит.
Чего уж тут греха таить, Сталин в моём исполнении – это зрелище не для слабонервных! Особенно когда начинаю носом трубку курить.
*
Поздно заполночь – стук в окно, издавна условленное блеянье курдючной овцы. Отворил засовы, взял арбалет на изготовку, вышел на крыльцо: ожиданья не обманули меня, - жена.
Жена, в арестантской робе, с бубновым валетом на спине, полголовы выбрито, худая, как смерть… Ко груди, вернее, к тому, что от неё осталось, жмёт куклу. «Заходи уж, чего там», - говорю. Она отрицательно машет головой, показывает взглядом на запястья ног: вижу, что стреножена кандалетками.
Кое-как затащил её в горницу. Неловко расклепал кандалетки (по-моему, сломал страдалице копчик). Раздел донага, протёр гигиеническими салфетками с ароматом лошадиного пота, благо, у меня их много осталось ещё после короткого, но пылкого романа с одноглазым стюардом из «Люфтганзы». Отметил, что жена успела обзавестись несколькими татуировками: на правой руке - «правая рука», на левой – «левая рука», по тому же принципу помечены ноги, живот, спина и прочее. Прочитал ей на гишпанском отрывочек из «Ста лет одиночества», чем немало позабавил. Она даже для меня сделала бумажную табличку «Муж», но приклеила её почему-то на чайник. Потом посерьёзнела, стала петь песни колодные, заунывные, потребовала самогонки и вяленых огурцов с гитарою. Оной не нашлось, лишь мандолинка без струн, помнится, пылилась в чулане со времён китае-израильского сора. Я принёс.
На все мои расспросы жена отвечала только лишь: Потом, всё потом… После выпитой четверти её рассеянный взгляд внезапно сфокусировался на мне. “Раздевайся!” – рявкнула жена, отстранила от себя мандолинку без струн и с неженской силой швырнула меня к дверям спальни…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
*
Проснулся очень рано от резкой боли, пронизывающей всё тело. Мой блуждающий взгляд сразу упал на лежащий на полу огромный сучковатый фаллоимитатор, который я лично недели три назад выстрогал из ножки стола и до лучших времён спрятал в подполе, в бочке с квашенной капустой. Мысли, одна нелепее другой, шутихами мелькали в моём затуманенном сознании, страшные подозрения теснились на самом дне его и рвались наружу.
Попытался встать – но обессиленный, рухнул ниц рядом с кроватью. Последнее, что я увидел - это лежащий на полу смятый льготный билет на посещение ведомственного (Райпотребсоюз) лупанария с оторванным корешком контроля…
*
Вновь пришёл в себя оттого, что вечный календарь, висящий на стене в привычном месте, вдруг загрохотал своими тяжкими шестернями и цепными передачами. Взглянул на дату и обомлел: я был без сознания более трёх суток!
Фаллоимитатор исчез. Сквозь занавески невесело улыбнулось мне вечернее солнышко.
Я попытался встать, но лишь с девятнадцатой попытки мне это удалось.
Кое-как проковылял из спальни в горницу, грузно опёрся о косяк двери.
Жена сидела за столом и читала какую-то книгу. Услышав мои шаги, она оглянулась и приветливо спросила: «Хочешь, я почитаю тебе вслух и с выражением?» Не дожидаясь ответа, тут же начала читать:

«Абсурдным в обыденном смысле этого слова мы называем то, что противоречит логике вещей, либо просто не укладывается в оную. Скажем, покупаете вы в магазине торт «Птичье молоко», и только дома обнаруживаете, что он весь нашпигован кусками варёного свиного сала. Вы возвращаетесь в этот самый магазин, с удивлением замечая, что это уже не кондитерская, а «Прокат ритуального инвентаря». На ваши возмущённые претензии продавец на розовых колёсиках спокойно и убеждённо отвечает, что всё в порядке, ибо это сало запечено в торт с личного благословения главного раввина Московской хоральной синагоги, причём он сам может подтвердить это, ведь он подрабатывает здесь грузчиком, вернее, грузчицей, так как он – «но это только между нами!» – трансвестит.
Заметим – обыденную, милую нам жизнь можно уподобить в данном случае торту «Птичье молоко», элементы же так называемого «абсурда» – упомянутым выше кускам сала. Они разрушают наши представления о разумном устройстве мира, кроме того, они – лишь начало бесконечной цепи порочных звеньев, которые в состоянии свести с ума любого обывателя.
Хотя, может статься… Ваши жалобы восприимут в магазине, как должное, то есть кого-то понизят, кого-то уволят, кого-то публично высекут линьками, вам же, за обещание не выносить сор из избы, выплатят немалые отступные. Но, скажите, положа руку на сердце: хотите ли вы этого? Подумайте сами: во-первых, вы вряд ли станете когда-либо и где-либо покупать это самое «Птичье молоко». Во-вторых, пресловутые отступные вы истратите в тот же день, купив втридорога что-то несусветно нелепое. В-третьих, история с тортом станет признанным фаворитом в вашей коллекции amazing stories, вы будете рассказывать её годами, кому ни попадя, каждый раз воскрешая в себе те самые удивление, оторопь, возмущение, торжество… Видите ли, в вашей жизни мелькнуло нечто, чему вы вряд ли найдёте название, нечто, что позволило вам хотя бы на краткий миг вынырнуть из бездонных пучин обыденности, и впервые за многие, может статься, годы, вдохнуть пугающе холодный и чистый воздух непознанного.
Если же взглянуть на эту ситуацию с иной точки зрения, представимо следующее: все мы живём в привычном и милом для нас мире, исполненном абсурда, а то, что мы принимаем за «абсурдное» – и есть некая искра смысла, на краткий миг осветившая наше нелепое бытие. А попросту так: украв с прилавка книжного магазина берёзовый туесок с тюленьим холодцом, только дома вы замечаете застывшие в толще оного холодца шоколадные конфеты «Птичье молоко». Етс.»
*

Жена подняла на меня глаза прозелитки, - в них горел огнь воистину нездешний. Она пристально взглянула на меня и сказала строго и торжественно: «Ты понял, о чём это? Это всё про нас с тобою. Теперь всё будет иначе. Теперь у нас будет всё по-иному. Со старым покончено. Жизнь расцветёт для нас совершенно другими красками. У нас появятся новые друзья, новые увлечения. Ты несказанно удивишься вскоре, не пройдёт и года, - мы сами себя не узнаем». Я был просто-таки ошарашен этими словами. Единственное, что пришло мне в голову ответить, было: «Да, конечно, только ведь тебя ищет милиция». Она таинственно улыбнулась: «А вот и нет. Никто меня не ищет. Ищут тебя, но и с этим мы справимся как-нибудь. А теперь иди и подои корову». - «Какую корову?» - «Нашу корову». Она промолчала. «А что это за книжица-то?» – ошалело спросил я, косясь на Верку-дуру, нескладно валяющуюся под столом. «Я сама написала это в тюрьме», - откликнулась жена, - «А Фома Путятин, прочитав, тут же приказал отпечатать это на гектографе, за счёт ИТУ, десять тысяч экземпляров. Ты слышал? – Он уволился из органов, стал проповедовать на улицах и раздавать мою книгу людям».
Тут же раздался стук в окно. Я выглянул и увидел бурно заросшее щетиной лицо Фомы. Он поманил меня пальцем. Я вышел на крыльцо. Фома поклонился мне в пояс, бормоча что-то вроде «…яко благ и человеко-lupus». В правой руке он держал поводок, на котором смиренно сидел здоровенный козёл рогатый. «Вот, усмирил я Сатану, вот он где у меня теперь, на верёвочке!» Действительно, при более детальном рассмотрении оказалось, что это Чёрт преображенный, только вид его ныне не внушал ничего, кроме жалости. «Это мне Поп помог, он меня заговору против ихней силы научил. Я через волчок цельный день его твердил, к вечеру глянул, - а вместо Чёрта козёл этот сидит, и говорит мне: «Всё, победил ты меня, духа нечистого. Теперь я тебе служить буду».
«Так чего тебе?» – спросил я Фому, тупо глядя на козла. «Пойдём Генерала хоронить, туда, к колодцу», - явственно произнёс Козёл, а Фома лишь согласно закивал, истово крестясь и как-то болезненно морщась.
На крыльцо вышла жена, в каком-то музейном парике века восемнадцатого, в комбинезоне цвета хаки; в руках она сжимала заступ с отполированной ладонями ручкою. «Пойдём, пойдём», - сказала она, - «Надо предать тело земле. Он ведь был твоим болевым товарищем, не так ли?»
Однако именно в этот миг наступила ночь, поэтому мы так и остались стоять при лунном свете: я, жена, Козёл, Фома. Наши глаза закрылись одновременно, и все мы видели один и тот же сон.

/последует далее/
Subscribe

  • (no subject)

    • сложная Эдип-обстановка • подвода (субмарина?) • «Чукчик кучерявый» • загатка: что плохому танцору мешает, а плохому певцу помогает? • «Ни пуха,…

  • (no subject)

    • Горький, «Мать»: Пелагея Ниловна навеки забанена в FB за спам экстремистского содержания • бронежеле́ • бры́нзовый бюст • хренотень – тень хрена?…

  • (no subject)

    • встретились пироманьяк да гидроманьяк, и стали силушкой мериться • целоку́дрие • прелюбоодея́ние (что-то вроде спецодежды) • безопасные в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments