ДЕНЬ КАК ДЕНЬ

Притомили эти атеисты. Звонок в дверь – открываешь – стоят трое, в пояс кланяются, хором: «Благая весть вам – бога нет», а после какие-то песенки акапеллою. Я одну записал скорописью на манжете:

«Трудно быть богом? В общем, не трудно...
Скучно, пожалуй, и беспробудно.
Быть невозможно тем, кого нету.
Нету ни мрака, нету ни свету

Вновь в «православии» корчится Русь
Горем вершится тихая грусть.
«Храмы» за «храмами» жрут всю страну.
Ну, за какую, скажите, вину?».

Что ни день, шляются, листовки какие-то раздают, денег просят на разрушение храма. Я не дал. Один, какой-то вовсе чумной, тычет мне под нос запястья с дырками, орёт: «Вот же, стигмы, а я в бога не верую, до всего своим умом дошёл, наука в помощь. Хошь, и тебя научу дырки делать?» Еле дверь закрыл.
*
Месяцев девять назад взял пятилитровую банку, налил туда физраствора, витаминок бросил горсть, соскоблил с ладони эпителий, туда же. Поставил банку на антресоли, закидал тряпьём, да и забыл. А нынче какая-то возня, вопли. Залез – надо же, клон мой обнаружился, то есть продолжение рода, так сказать. Весь физраствор выпил, банку разбил, требует еды и развлечений. Пришлось предоставить.

Вот говорят же о моральной ответственности учёных за свои исследования. Говорят-говорят, а что толку? Куда он мне? Что с ним теперь? Подарил ему свой старый костюм, который уж лет двадцать ненадёван. Но он ему пока что велик изрядно. Ползает в костюме по полу, жрёт, да развлекается. Пытаюсь не обращать внимания. Да что пытаюсь, не обращаю, и всё тут.
*
На телефон пришло обновление, и стал он невидимым. То есть на ощупь – вполне себе телефон, а вот глаз не зрит. Ох уж эти модные приблуды. Нет, конечно, смешно за другими глядеть, как они руками шерудят в пустоте, голую ладонь к уху подносят и прочее. Но ведь как положишь куда, после полдня ищешь, куда делся?.. Единственное, что вместе с невидимостью он ещё стал издавать сильный запах – наверное, чтобы легче искать было. У кого как, а у меня – шашлыком пережжённым шарашит. Мне не нравится.
*
После обеда напал на меня чих. Аж голова стала отстёгиваться. Применил методу психосоматического отстранения (огромное спасибо народному целителю Шафрану Мртвелия). Чих разом оставил меня и долго плавал по комнате, чем немало изумил клона моего, ползающего по полу. После же, когда я догадался отворить две форточки и устроить сквозняк, чих улетучился, впрочем, долго ещё слышался за окном. Я же сделал запись памятную карандашную на белёной стене: следует так же поступить и при приступе метеоризма, коли настигнет когда.
*
Оказывается, всё то, что приписывали Пушкину, написал Белинский. А то, что приписывали Белинскому – Гоголь. А то, что Гоголю – Булгарин. Но Булгарин и своё успевал писать. Так что крайним остался Пушкин. Ничего, оказывается, не написал. Камер-юнкер, понимаешь…

То-то я раньше читаю Белинского – а Гоголь чудится. Вот ведь. Сколько ещё тайн скрыто в истории… И, побочное: сам пишу, и думаю - а сам ли? Оглянусь резко, чья-то тень фьють. Кто-то с бородой и запах немытый.
*
Вот интересно: если, глядя в зеркало, изображать цинизм и полное бессердечие, то моя собственная физиономия и отражение ея должны вступить в пору рефлекторного самовозбуждения с повышением цинизма им бессердечия до какой-то невиданной всесокрушающей мощи? Боюсь, что это окажется правдою. Потому, глядясь в зеркало, напротив, становлюсь столь уж медово-сахарен, столь умилен и плюгав, что пары минут хватает до тошноты и отторжения.