?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Flag Next Entry
ВНИМАНИЕ ВНИМАНИЕ
gvardei


С каких-то пор Василий Воллюст стал впадать в глухое раздражение по странному поводу: ввечеру, вспоминая события прожитого дня, он никак не мог припомнить подробностей. По большому счёту, он не помнил две трети событийной канвы прожитого. Что уж там, он порой не мог припомнить: по улице ли Усова он шёл по своим делам в центре, или же по параллельному проспекту Кирова? То есть он мог идти и там, и там, но вспомнить разом, за долю секунды, ему категорически не удавалось. Приходилось припоминать какие-то подробности. Скажем, сегодня… Ах, да, сегодня на перекрёстке с улицей Киевской около магазина «Ярче!» он видел смешную собаку. Следовательно, шёл всё же по Усова.
*
Но последовательные, цельные воспоминания – о них не приходилось и мечтать. Какие-то клочки и обрывки… Смешные собаки, тучные молодухи, пенящееся пятно от вдребезги разбитой бутылки пива… Всё это раздражало пытливый ум Василия, поскольку было совершенно непонятно – вот это амнезия, имеет ли она какой-то смысл, или же нет? И если имеет, кто является благополучателем? В чьих это интересах? Для себя же самого Василий никаких благ не ощущал. Быть может, только лишь – кто-то от чего-то его оберегает?
*
Начитавшись всякого рода эзотерической и около-того литературы, Василий пришёл к выводу: его подводит отсутствие осознанности и обострённого внимания. Если мобилизовать все имеющиеся силы и некие внутренние ресурсы, если внимательнейшим образом воспринимать всё и вся, насколько это возможно, разумеется, - то амнезия отступит, он будет помнить и день прожитый, и день предыдущий, и далее.
*
И вот настал день такой, когда Василию показалось, что он готов к подобного рода сверхконцентрации и самому пристальному вниманию. Присев на дорожку, а после истово перекрестившись, он двинулся в путь.
*
Поначалу дело шло неважно; внимание то и дело сползало куда-то в сторону тупого механического сканирования, когда наблюдаешь, но не видишь. Но, пройдя квартала три, Василий почувствовал, что нашёл нужный стих, зрение его будто вдруг омылось некими чудодейственными слезами, - будто доброго каннабиса покурил, - однако вслед за тем Василий почувствовал и то, что его откровенно испугало.
*
Первое – под ногами тут же забегали какие-то мелкие твари, отнюдь не собаки, не кошки, не крысы, а невесть какие твари – их было множество, они были юркие-преюркие, случайно или намеренно наступить на них было совершенно невозможно. Глазки у них отсвечивали синим неоном и неприятно пульсировали.

В воздухе, на высоте пять-шесть метров повсеместно явлены были какие-то висящие бублики (что-то вроде огромных резиновых кистевых эспандеров). Они были двух видов: первые – что-то засасывали, вторые – что-то извергали. Разобрать, что именно, было невозможно, какие-то мелкие-премелкие вещицы, хотя на улице Артёма в такой бублик был втянут и нетрезвый мужчина лет сорока.

Канализационные люки то и дело отваливались в сторону, из подземелий появлялись еле зримые полутени, обычно числом до десятка, и разбредались в разные стороны. Чем дальше они отходили от «своего» люка, тем плотнее и зримее становились, а метров через 200-300 и вовсе принимали вполне человеческий облик.

По проезжей части улиц медленно и величаво шествовали огромные ездовые животные – можно было бы сравнить их со слонами, но всё же нет. На каждом таком животном сидело по два-три десятка очень странных людей в ярких халатах и нелепых головных уборах. Они были заняты стрельбой из каких-то диковинных ружей по людям, снующим внизу. Ружья стреляли чем-то невидимым, но действенным, не убивающим, но поражающим. Таковой выстрел достался и Василию, он вызвал глубокую и острую, хотя совершенно беспредметную тоску.

Кстати, и в среде обычных людей тоже стали заметны изменения - совершенно невыразимая словами градация на живых, мёртвых, полуживых, полумёртвых, четверть-живых, четверть-мёртвых и т.д.

Неба, как такового, не было – подняв голову, ты видел, как поначалу казалось, зеркально отражённый город Томск. Но, приглядевшись, ты скоро понимал, что это не отражение, хотя во многом подобие. Тот-Томск жил очень похожей, но всё же отличной от Этого-Томска жизнью. Себя самого Василий там так и не углядел.

В воздухе буквально на уровне чуть выше голов пешеходов летали (назовём их так) птицы – причём летали очень медленно, плавно махая крыльями, преодолевая от силы метр-два в минуту. Было ясно одно: их дело – не летать, а то ли наблюдать, то ли создавать какую-то «воздушную сеть» - не знаю, понять это из наблюдения было совершенно невозможно.

Некоторые из пешеходов при ближайшем рассмотрении никуда не шли, а просто топтались на месте, или же, пройдя метров десять, разворачивались, проходили метров десять – разворачивались – etc. Как долго они занимались этим бессмысленным делом, Василий не сумел проследить. В большинстве автомобилей, замерших на обочинах или на каких-то стоянках, совершенно неподвижно сидели где-то водители, а где-то – и водители с пассажирами. Они не производили впечатления живых, хотя, впрочем, вдруг их что-то «включало», машины трогались с места, находящиеся внутри люди «оживали» и начинали оживлённо беседовать.

В многоэтажных домах некоторые окна были, скажем так, «настоящие», другие же – более или менее прилежно намалёванные на плоской стене. В каких-то домах «настоящими» были до трети окон, но Василию встретился и дом, где вся стена была покрыта лишь небрежно намазюканными картинками.

На каждом, пусть самом маленьком перекрёстке, в центре его пребывала сидящая фигура, чем-то напоминающая скульптуру древнеегипетского фараона. Если бы фигура встала, получился бы странного облика мужчина шести-семиметрового роста. Это сидящее нечто всё время что-то довольно громко говорило и медленно поводило руками. Василий пытался прислушаться к произносимым ими словам, но не понял ровным счётом ничего.
*
Дойдя таким образом до проспекта Ленина, Василий понял, что больше не может – и физически, и морально он был смят, раздавлен, убит. Как паутину, он скинул с себя своё оцепеневшее внимание, сел на скамейку возле химического корпуса ТПУ, закрыл глаза и - то ли уснул, то ли какой-то невидимый eraser начал стирать его восприятие последнего часа. Но основательно стереть всё, что следует, не удалось. Минут через двадцать Василий, пускай еле живой, доплёлся до трамвайной остановки и отправился домой.
*
Теперь он знал, что такое пристальное, напряжённое внимание и каково всё в действительности. Но знание это его уже не прельщало – он понял, что в действительном мире ему нет места. Там, попросту, жутко. Может быть, и не столь опасно, но возвращаться туда Василию совсем не хотелось. По крайней мере, в ближайшие недели или месяцы.