ИСПЫТАНИЯ ПОСТОЯНСТВА

Каждую ночь Пахом видел один и тот же сон: какая-то комолая корова пасётся на лугу. Впервые этот сон посетил его лет в четырнадцать, сейчас же Пахому было уже за пятьдесят. Такое постоянство будило в нём самые противоречивые мысли.

С одной стороны, Пахом был уверен в том, что вот сейчас он ляжет спать, и тут же появится комолая корова. И эта уверенность постепенно стала частью характера Пахома, можно сказать, его пробным камнем. Поутру жена лепечет, что ей снилось, - и каждый раз что-то непонятное и новое, в чём не разобраться.

Другое дело, у него; тут и рассказывать нечего: корова одна и та же, луг всё тот же. Точка зрения, да, меняется. То с левого бока, то плавно изменится, и с правого бока, то повыше, то пониже, но всё остальное неизменно и надёжно.

Однако было и то, отчего Пахому было не по себе. Та же жена время от времени спрашивала, что тому снится. Пахом единожды рассказал, жена странно на него посмотрела, но промолчала. После ещё пять-шесть раз вопрошала, Пахом в ответ бурчал: «Корова», - однажды вдруг взялась над ним подшучивать, и только увидав его жёсткий взгляд, осеклась, и с тех пор более не любопытствовала.

Но Пахома задело. «Что же это за уродство такое? Почему все во сне видят всякую дребедень, кто по звёздам скачет, кто молодуху в кусты тащит, кому инорог, кому Бафомет, а мне эта проклятая корова? Ну, хоть бы раз что иное приснилось, в подтверждение тому, что я не обделён, а просто такая особенность!» Однако не задавалось.

Однажды из города приехала комиссия проверять качество и сохранность сновидений. В деревенском клубе на сцене поставили длинный стол, постелили простенькую скатерть, - за этим столом и уселись пятеро городских. В зале же собралась вся деревня. Вызывали по одному. Человек выходил на сцену, поворачивался так, чтобы и к комиссии, и к залу лицом, и рассказывал, что да как привиделось.

Пахом тоже сидел в зале ни жив и не мёртв. Он только и представлял себе, что скоро и ему. Выйдет, ляпнет: «Корова», опозорится сам, опозорит и двор свой, после прохода никому не дадут. Потел, холодел, сердцем заходился, рук не чувствовал.

Когда же прозвучало его имя, не помня себя, поднялся на сцену, и, странно, вдруг понесло его. Понапридумывал такую кашу, сам себя слушал и дивился. Как он по звёздам скакал, как молодуху в кусты тащил, как явлен был ему инорог, как стращал его и обольщал его Бафомет, как Пахом Бонапарта полонил и как тот Бонапарт валялся у Пахома в ногах и хотел откупиться серебряными табакерками, которых утырил в Москве не одну сотню. После Пахом вдруг перенёсся в прекрасное будущее, где вместо коров трактора, а вместо быков комбайны. Где у каждого своя земля при жизни и своё дело в Царствии Небесном. Потом вдруг будто бы припомнил, как он в прошлой жизни был бенгальским тигром и как индусов драл на части и поедал. Потом вдруг возомнил себя чудотворцем, стал ходить по Руси и превращать покосившиеся деревенские хаты в дубовые терема с мезонинами, тяжкими воротами и фонтанами, изображающими голых девок.

Тут его прервали. Сказали, что про это не надо, а в целом очень даже похвально, и в ведомости птицу поставили.

Придя домой, Пахом улёгся спать, но перед сном всё же подумал немного вот о чём: а что, если все, как и он, видят только лишь корову, но для пущей важности придумывают всякую дребедень со звёздами и инорогами?

Или же вот ещё: почему Пахом, рассказывая свои ложные сны, нисколько не стеснялся того, напротив, ему и вправду казалось, что всё то, что он плёл, было ему явлено в снах?

Впрочем, все эти мысли его быстро утомили. Матовое стекло сознания Пахома стало светлеть, вскоре явился и луг, и корова, всё пошло по стогнам своим.