Ближе к ночи Фома спустился в подклеть и привычным взором окинул десяток мешков, стоявших вдоль стены. Каждый из мешков был наполнен разноцветными пластиковыми горошинами. До утра следовало рассортировать их по цвету. Машина приезжает к шести утра, на всё про всё у Фомы оставалось меньше семи часов. Подтащив один из мешков к маленькой скамейке, он уселся на неё и достал из мешка горсть шариков – похоже, сегодня розовые, зелёные, синие, белые и красные. Дотянувшись до полки с посудой, он снял с неё большие эмалированные чашки и расставил их полукругом на полу вокруг себя. Пять чашек. Как только они наполнятся, он будет ссыпать их в пустые мешки. На каждом мешке пришит лоскут того или иного цвета. Работа несложная, но ответственная и требующая неотрывного внимания. Вздохнув, Фома принялся за сортировку. Дробный стук разноцветных горошин по эмали поначалу просто раздражает, чуть позже станет усыплять – Фома давным-давно выучил все тонкости этого занятия, как-никак, уже десятый год подряд он промышляет гороховым перебором. Он всё ждёт повышения. Говорят, если девять-десять лет человек проработал на одном месте и хорошо заявил о себе, его переводят на новую работу, на смешивание перебранного. Понятно, что там уже не особо нужно внимание, зато и объём работы намного больше: за ночь следует равномерно перемешать до трёх-четырёх сотен мешков. Наломаешься будь здоров. Но зато и уважение к тебе уже совсем другое. В деревне Фомы только одному удалось добраться до этой работы, - я про Демида Ненашего, он уже лет десять как смешивает. В деревенском театре у него особое место, и пояс с кистями, и коров своих ему разрешено расписывать по своей охоте и своими красками. Скрипнула дверь – в подклеть вошла жена Фомы, Матрёна. Ей надлежало по возможности мешать Фоме разговорами, предложениями помощи, которая всегда заканчивалась путаницей и повторным перебиранием уже перебранного. Фома не злился на жену – так уж повелось, такая у них забота. А способ умирения этого злодейства был прост и затейлив одновременно: Фоме предстояло монотонным пением и однообразными речитативами усыпить Матрёну, но не уснуть самому. Этой ночью Матрёна держалась долго, но всё же через час-другой, прикорнув в углу, забылась нервным сном. Так что дорабатывал Фома в спокойном состоянии духа. Ближе к шести закончил, вытащил мешки к воротам и стал поджидать машину. Грузовик припоздал на четверть часа. Приёмщик пересмотрел поверху содержимое мешков, два мальчика завязали их и, не опуская борта, побросали в кузов. Фома спросил, когда ждать вечером, приёмщик сказал, что это последний заказ, больше работы не будет. «Как не будет?» - только и спросил Фома. «Так и не будет. Всё. В городе поставили машину, которая и перебирает, и смешивает в десять тысяч раз быстрее. Она же эти шарики сама и делает, она же их куда-то и девает в конце концов. Чудо-машина». Приёмщик залез в кабину и машина тронулась. Фома смотрел ей вслед, ещё до конца не уразумев, что всей его прежней размеренной и уверенной жизни пришёл конец. Из подклети вышла, позёвывая, раскрасневшаяся ото сна Матрёна.