ЦЫГАНСКИЙ МЕШОК

Гвардей Цытыла выходит на сцену, зрители встречают его редкими аплодисментами.

Г.Ц.: Здравствуйте, здравствуйте, сегодня я припас для вас замечательный гэг…

(напряжённое ожидание зала)

Г.Ц. (после театральной паузы, со скрытым ликованием): «Порвался… и обосрался!!!»

(единодушное молчание зала)

Г.Ц.(явно сконфуженный): Ну… хм… М-да. Тогда следует объясниться. Году эдак в 1992-м, помнится, я оказался в поезде, следующем из Самары в Одессу. В полупустом плацкартном вагоне, помимо меня и двух десятков иных странников, ехала какая-то пёстрая и невнятная толпа цыган. В моей же секции оказалась какая-то совсем юная цыганка, лет 17-18, но уже родившая и с оным ребёнком, возраста до года, пребывавшая. Помимо ребёнка, завёрнутого в какие-то разнопёстрые тряпки, с нею был внушительных размеров холщовый мешок, в котором помещался весь необходимый ей скарб. Вы будете удивлены, но там, в мешке, помешалась, скажем, пластиковая ванна для купания ребёнка, а также немалых размеров кастрюля и минимум две сковороды.

Сразу после заселения цыганка младая развила очень бурную деятельность, очень бестолковую, впрочем. Для осуществления оной деятельности ей приходилось то и дело стаскивать гремящий мешок с багажной полки, искать там что-то ей необходимое, после же вновь запихивать мешок наверх.

Вся прелесть этой нескончаемой динамики состояла в том, что мешок был весьма ветхим, и то и дело рвался, - скажем, вдруг наружу высовывалась ручка сковороды, или ещё что-то не очень форматное и округлое. Цыганка тут же принималась зашивать прореху, - но делала она это крайне нелепо и неумело, отчего мешок час от часа принимал всё более странный вид.

Апофеозом нашего совместного с цыганкой пребывания в вагоне стало мытьё ребёнка в той самой пластиковой ванне прямо на пассажирской полке. С брызгами, воплями и прочей орнаменталистикой.

Однако нет, всё же апофеоз случился часом позже, когда ребёнок, лежащий в тряпках, вдруг взволновался и снова заорал, - цыганка стала его разворачивать, что-то поняла, встала, ухватилась за мешок, потянула на себя, он, сползая, снова лопнул, и всё та же ручка сковороды снова вылезла наружу.
Именно в этот момент цыганка почему-то повернулась ко мне и, беспомощно улыбаясь, произнесла странное: (кивнув на мешок) «Порвался… (кивая на ребёнка)… и обосрался…»

(зал одобрительно шумит, аплодисменты, крики «Браво!», «Давай ещё про цыган!», «Гвардей, вы гений!»)

Г.Ц.: В этом было столько добросердечия и неловкого юмора, что запомнилось мне, как видите, надолго… Но, право, теперь-то мне хочется думать и говорить о другом.

(крики из зала: «Давай, Гвардей, топи!»)

Г.Ц.: Я вышел на сцену и попытался вызвать ваш смех всего лишь нелепым гэгом «Порвался и обосрался». Не вышло. Причина проста: для того, чтобы гэг сработал, необходимо было создать ситуацию, в которой он стал бы общим достоянием. Иначе говоря, сфабриковать особую реальность, в контексте которой фраза про порвался-обосрался была бы воспринята адекватно, - то есть гарантированно спровоцировала смех в зале.

Забавным следствием мною сказанного является вот что: получается, любые слова, любой смысл могут быть таким же образом офлажкованы границами особой реальности, после чего станут… ммм… скажем, смешными… До этого же эти слова могут иметь вид самый дикий и невменяемый… Ну, вот, друзья, дайте мне любой, пришедший вам на ум, экзампль…

(Из зала: «And cat was обо́ссана!»)

Г.Ц.: Ну, это вовсе не трудно... После выпускного экзамена по английскому языку группа одноклассников мужскаго пола уединяется в каком-то сквере. Предварительно накупив пива, юноши попивают его, беседуя о том, о сём, - из головы, конечно, нейдёт и прошедший экзамен. Некто, отяготившись выпитым пивом, отходит в сторону и начинает орошать кусты. Из кустов внезапно выскакивает ошарашенная таковыми событиями кошка. Некто, застегнувшись, возвращается к своим товарищам и произносит именно что «And cat was обоссана». Товарищи, ставшие свидетелями происшествия, одобрительно смеются.

(гром аплодисментов, протяжный стон: «Как это тонко и филигранно!»)

Г.Ц.: Удивительно, но всё сказанное касается только лишь смешного, абсурдного, нелепого. Возможно фразу про порвался-обосрался низвести до уровня бытовой хохмы. Невозможно ту же фразу возвести на уровень трагедии. Понимаете, в чём дело? Почему те же греки почитали трагедию жанром высоким и богонравным, комедии же оставляли простолюдинам, памятуя про свиной хрящик?

Мироздание само по себе обладает глубоко укоренёнными свойством и чувством трагического, - ну, выйди звёздной ночью в степь, ну, взгляни в небо, - что тебе придёт в голову, тыкать пальцем в небо и ржать, или же восторгаться гибельно и беспомощно?

Нисхождение от уровня мироздания на уровень человека приносит ощущение смешного и абсурдного, - но отнюдь не потому, что человеку присуще сознание, а потому, что только мир человека смешон и абсурден. Вне человека нет ничего смешного.

А сделай ещё один шаг вниз, - исчезнет и смешное, останется лишь бессмысленное. Похоже, человек - некий медиатор между трагическим смыслом бытия и невменяемым абсурдом хтона. Покуда мы балансируем на грани между тем и тем, мы и есть люди. Кому это надо? Зачем это кому-то потребно? Я не знаю. Вот вы скажите…

(Г.Ц. наконец-таки замечает, что все зрители прилежно спят. Тихо покидает сцену. )