Я САМ КАК ОН ЕСТЬ (6)

18.

С этого времени началась какая-то новая, насыщенная, яркая и светлая жизнь. Мы с Пантеоном долго думали: как же обозначить свою страсть к авиации в тех непростых условиях, в которых мы были принуждены жить?

Не скрою, именно мне пришла в голову блестящая идея, тут же нами осуществлённая. Однажды я поднял руку на уровень плеча, выпрямил кисть, будто бы это был маленький самолёт, и пошёл по коридору школы, вертя этой кистью то вправо, то влево, то выше, то ниже, изображая то крутые виражи, то спокойное барражирование. В это же время следовало изображать звук летящего самолёта. Я выбрал звук зззззуууу, иногда переходящий в жжжжжииии. Пантеон, посмотрев пару минут со стороны на меня и мои эволюции, скоро присоединился ко мне; его излюбленным стало вввввввфффф, иногда переходящее в жжжжжууууу.

Наша страсть к подобному изображению полётов скоро перестала иметь пределы. Мы не прекращали ззззззууу и ввввввфффф ни в школе, ни дома, ни на улице. Сидя на уроках за партами, мы будто бы просто петляли высоко в небе, но стоило учителю вызвать к доске меня ли, Пантеона, мы тут же вставали и направляли наши боевые машины в означенный квадрат. Там они несли смерть и разрушение, ибо именно возле доски чаще всего происходило пикирование и прицельное бомбометание.

Учителя и завучи были в ужасе от всего происходящего, - сама подобная форма самовыражение оказалась настолько заразительной, что через пару недель вся школа стояла ходуном от зззззззуууу, вввввффф и жжжжиииии. Стоит сказать, что мы, как первопроходцы, были своеобразными цензорами и охранителями традиции. Когда десятиклассник Мурад Тютюник вдруг стал работать спаркой (две руки вперёд, ведущий и ведомый), избрав для себя совершенно нехарактерный звук хххххххааааа, на какой-то перемене мы собрали в столовой всех наших единомышленников и указали на недопустимость подобного рода поведения. Мурад рыдал, как малое дитя, но, стоит отдать ему должное, сумел понять, что неправ. Уже на следующей перемене мы с радостью услышали от него вполне приемлемое трррррррр.

Вернусь к администрации школы. Через две недели нашего непрекращающегося полётного восторга мамку вызвали в школу и поставили вопрос ребром: либо я прекращаю провоцировать общественную ажитацию, либо…

Что «либо», никто так и не узнал. Мамка достала из-за спины свои видавшие виды тарелки и стала лупить в них с таким жаром и блеском, что оглушённые тем директор школы, все завучи и часть учителей тут же выбежали из учительской. Лишь Арамей Сифович, наш любимый классный наставник, сидя в углу в инвалидном кресле, бешено выбивал мизинцем левой руки азбуку Морзе: «Браво, браво! Я и ранее погладывал на вас с немалой симпатией, но теперь, когда вы грудью встали на защиту своего чада излюбленного, я аплодирую вам и, если бы смог, склонил пред вами колени».

19.

Однако инцидент не остался без последствий. Общим решением пионерской дружины и школьного комитета комсомола меня и Пантеона заковали в колодки и на полную учебную смену поместили в оных колодках в фойе школы на поругание и пример другим.

Зная мою нелюбовь к манной каше, завуч Ульзана Кузминишна каждую перемену приносила полную тарелку этой дряни и искусственно, через зонд, скармливала её мне. Памятуя знаменитый сон Пантеона, его столь же регулярно пугали бритой ногой, отчего тот заходился истерическим хохотом, переходящим в беспамятство.

Одноклассники, науськанные кем-то, приходили нестройною толпой, вяло кричали «Вы позор нашего класса! Вон из нашей школы! Мы презираем вас!», неловко и неохотно бросали в нас гнилыми яблоками и тухлыми яйцами.

Мы же, не считая угнетающих дух и плоть минут, вели себя довольно мужественно. Кратко переглядываясь и перемигиваясь, мы решили, что, да, сломить нас не удастся, но с зззззззуууу и вввввффф придётся повременить. Слишком в лоб, слишком на рожон. Помнится, Пантеон, с удивлением поглядывая на желток яйца, стекающий с моего носа, произнёс что-то вроде: «Нам предстоит разработать совершенно новую тактическую линию. Да, стратегия всё та же: полёты во сне и наяву, марш энтузиастов, трава у дома, мы дети галактики, пускай мы погибнем, но город спасём. Но вот путь к нашим заветным целям будет, как я теперь понимаю, будет намного более извилист и непрост».

Мамка моя всё это время стола чуть поодаль и била в тарелки в знак протеста.

20.

Примерно в это же самое время случилось между мною и Пантеоном некоторое недоразумение.

Напротив школы, через улицу Елизаровых, в пятиэтажном доме находился гастроном «Юбилейный». Мы всем классом любили порой прийти туда и часами прохаживаться вдоль витрин, дивясь тому, как многообразна природа товаров народного потребления.

Однажды я обратил внимание на необыкновенную машину, с помощью которой, как я позднее понял, делают молочные коктейли. Я остановился, и, как завороженный, смотрел за её работой до самого закрытия гастронома. Когда я очнулся, я увидел, что рядом со мной стоит и столь же остановившимся взглядом смотрит на эту машину Пантеон.


Мне стало не по себе. Я вдруг понял, что не хочу делить свою привязанность и, чего скрывать, страсть к машине, взбивающей молочные коктейли, ни с кем на свете. Да и Пантеон взглянул не меня с внезапный отчуждением и недоброжелательностью.

И тогда я сделал шаг назад. Я понял, что ничто не должно стоять между нами и нашей дружбой. С той поры Пантеону был предоставлен carte blanche: он один ходил по вечерам в «Юбилейный» и радовался каждой новой встрече со своей любимой машиной.

Однако, когда однажды машина сломалась и была спешно демонтирована, я не могу припомнить, чтобы Пантеон очень переживал. Должно быть, его чувства к той поре уже утихли. Или же он припомнил мой незаметный, но мужественный шаг назад.