ЭНДЕМИКИ И УБИКВИСТЫ

Stabilitas loci – «постоянство в пространстве», термин, присущий европейскому средневековью, когда человек, родившись в городе Х, в нём же и умирает, за свою жизнь отдаляясь от него, быть может, вёрст на 10-20, не более того.
*
У меня есть всего лишь один «опыт» длительного пребывания вне Томска, который я, в общем-то, и не помню, - в конце 60-х родители увезли меня в Златоуст, где батюшка мой в скором времени благополучно спутался с какой-то феминкою, да и ускакал в непонятном направлении. Я же с матушкой вернулся к своим пенатам.

С тех пор, то есть лет 47, что ли, я не покидал Томск больше, чем на полтора месяца. Да и те полтора месяца вспоминаются мне, как некое испытание. Я уже давно заметил: недели полторы-две я веду себя более-менее пристойно, после начинаются «ломки»: тоска, раздражительность, абсурдное желание вернуться домой мгновенно, - да, чтобы без дороги, без всех этих паровозов-аэропланов, а вот раз, и дома.

Вернувшись, я день-другой пребываю в состоянии jamais vu, - сладчайшем и тончайшем состоянии нового восприятия той среды, которая абсолютно органична мне и которую я по каким-то причинам оставил. Я обязательно устраиваю пешую инспекцию, и, право, ноги сами приносят меня в одно совершенно неприметное место на карте города, - минутах в семи неспешной ходьбы от моего дома. Именно это место я наделяю какими-то необычными свойствами, - по крайней мере, именно там я чувствую себя совершенно свободным и в то же время защищённым. Буде моя воля, я там, подобно царскосельским лицеистам, установил бы камень с двумя буковками: «G.L.»*

Впрочем, это лишнее.
*
Должно быть, что-то непреодолимо-китайское присутствует во мне изначально.

«Китаец, — писал в 1853 г. Е. Ковалевский, — оставляет свое отечество только при крайней необходимости и то всегда почти возвращается в него под старость, чтобы хотя бы умереть на родной земле, которую он не перестает любить и вне отечества; сюда влекут его дороги, заветные воспоминания, могилы предков и привязанность к неизменяемому порядку вещей, от которого он не может отрешиться и по самой системе своего образования, внушающего с детства уважение к этому порядку, и из-за отвращения к иноземным учреждениям».

Дж. Макгован, хорошо знавший феодальный Китай, пишет: «Мне пришлось как-то познакомиться с китайцем, который двадцать пять лет прожил в Австралии. Торговые дела его шли хорошо. Он был женат на ирландке и имел от нее трех взрослых дочерей с ирландскими носами и томными раскосыми глазами. Однажды он объявил своей жене и дочерям, что его потянуло домой и что он оставит их. Снабдив жену деньгами и передав ей магазин, который мог обеспечить ей приличную жизнь на долгие годы при нормальной торговле, он навсегда распрощался с семьей и с облегченным сердцем отправился в дальний путь домой, в глухую деревушку на берегу моря, где условия жизни были крайне суровые. Прибыв туда, он вернулся к своим прежним привычкам, от которых, казалось бы, должен был отвыкнуть за двадцать пять лет отсутствия. И это легко было ему сделать, потому что в течение всего времени жизни на чужбине в его сознании не угасал романтический образ глинобитного отчего дома на песчаном берегу». (В.Я. Сидихменов)

Две приведённые цитаты абсолютно конгениальны мне, - даже несколько брутальное «отвращение к иноземным учреждениям». Зачем привыкать к «иноземным учреждениям», зачем принимать их, если ты знаешь, что есть на белом свете что-то исконно твоё?

Можно как угодно относиться к А.И. Деникину, который, прожив 20 лет во Франции, «предпочитал выражать свои мысли жестами, иногда акцентируя их двумя десятками слов, которые ему удавалось произносить вполне прилично» (со слов дочери). Но я, как тайный китаец, его вполне понимаю. Я, право, не понимаю иного, когда вдруг услышу: «Имярек в совершенстве владеет английским языком». Как Имярек может в совершенстве владеть английским языком, если я, носитель русского языка, не могу сказать, что я владею оным в совершенстве? И что это за «совершенство» такое, и зачем такое «совершенство», когда я читаю русские тексты оного знатока английского языка, и запинаюсь через каждое слово, - поскольку безграмотно, бестолково, жалко? Как можно стремиться стать носителем иного языка, если косноязычен и убог в родном?

Так уж распорядилась природа, что я – эндемик, (ἔνδημος — местный), иначе говоря, некая живая тварь, которая способна жить лишь во вполне определённом районе планеты. Ещё таких тварей называют «стенобионтами» (гр. stenos узкий, тесный + bios жизнь) Противостоят мне в этом качестве другие существа, именуемые смешным словом «убиквисты» (ubique – «везде, всюду»), или же эврибионты (гр. eurys широкий + bios жизнь).

Противостояние довольно условное, ибо убиквисты взаимодействуют в основе своей с убиквистами, а эндемики – с эндемиками. Но если всё же произойдёт некая перекрёстная встреча, толку от неё случится немного, слишком уж разные ценности исповедуют те и другие.

Но и без эндемиков, и без убиквистов представить жизнь этноса (цивилизации) невозможно. Скажем, если бы не убиквист Ермак Тимофеевич и его банда, не было бы сейчас ни Томска, ни русской Сибири. Но в то же время жутковато представить себе некий народ, состоящий из одних убиквистов, - одержимых дромоманией людей, не имеющих за душой ни привязанностей, ни традиций, ни памяти.

Мне кажется, что соотношение убиквистов и эндемиков (применительно к здоровому обществу) должно быть примерно 1:9. Если эта пропорция изменяется в ту или иную сторону, начинается либо застой, либо утрата идентичности.

Покуда нам угрожает второе.





*это отнюдь не Geländewagen Lang (удлинённый внедорожник), это Genius Loci – «гений места», если хотите, «spirit of place»