KISSKISSKISS

Нынче, совершая почти ежедневный моцион по городу, то и дело наталкивался на всевозможных юношей и девушек, которые, стоя на остановках ли, где-то ещё, более-менее сосредоточенно, а то и вовсе вяло целовались. По всей видимости, полагая, что надо как-то обозначить наступившее время года и то, что нынче называется «отношениями».
*
О чём, собственно, я? О том, что эти парочки не будили во мне никаких эмоций, - ни положительных, ни отрицательных, а обратили они на себя внимание только лишь регулярностью своего появления в поле моего зрения.
*
Я очень редко целовался нá людях, и, уверяю Достойного Читателя, что каждый из этих опытов запомнился мне, как говорится, на всю оставшуюся жизнь. Причина тому проста: во всех случаях я находился на пределе своих душевных сил. Помнится, однажды я развёлся с женой. После мы вместе зашли в редакцию газеты «Советский учитель» и вместе с покойным ныне Максом Батуриным выкушали две бутылки коньяка.
*
Потом мы с бывшей уже женой вышли из главного корпуса ТГПУ, поплелись в сторону трамвайной остановки. Но, не дойдя до неё метров полста, вдруг обнялись и стали целоваться с такой страстью и столь протяжённо, что не заметили, как мимо нас прошмыгнуло трамваев сто-двести. Что это было? – Бог весть. Я её любил, но жить с ней не мог, - меня от её романов и романчиков кондартий хватанул бы вскоре. Ну, то самое… Néc sine té, nec técum vívere póssum.
*
Выражаясь наукообразно, передо мной (думаю, и перед ней тоже) открылась экзистенциальная пропасть, и, чтобы не рухнуть в неё, мы и вцепились друг в друга с такой отчаянной страстью и первобытным ужасом. Так вот до утра и цеплялись.
*
Уверяю вас, что, каждый раз, проходя по площади Кирова, я бросаю взгляд на то самое место, где мы стояли тогда. Думаю, со стороны мы выглядели намного более эффектно, чем виденные нынче вялые унисекс-парочки.
*
Столь же точно я вам укажу и автобусную остановку на Муравьёва-Амурского в Хабаровске, и несколько иных мест на бескрайних просторах нашей Родины. Просто пребывание между потенциальной смертью и ускользающей жизнью, оно, знаете, памятно.
*
Оставим воспоминания, и возвратимся к тому обстоятельству, что, глядя нынче на упомянутые парочки, я не испытывал ровным счётом никаких чувств. Ну, то есть, например:
• Ах, весна, весна, что с нами делаешь ты.
• О, упоение юношеской любовью.
• Ведь я уже не юн, увы.
• О, какие силы пробуждает во мне всё это.
И так далее. Никаких сил не пробуждает, хоть ты тресни. А вот пришёл домой, сварил кофе, взялся за дежурный том Станислава Лема, и что же я читаю?..
*
«Ведь порнография непристойна не сама по себе: она возбуждает лишь до тех пор, пока в зрителе еще продолжается борьба вожделения с ангелом культуры. Но когда этого ангела черти уносят, когда, по причине всеобщей терпимости, обнажается слабость полового запрета, его совершенная беззащитность, когда запреты выбрасываются на свалку, — до чего же быстро обнаруживает тогда порнография свою невинность, то есть напрасность: ведь она — ложное обещание телесного рая, залог того, чему никогда не сбыться. Это запретный плод, и соблазна в нем ровно столько же, сколько силы в запрете». («Мнимая величина», «Некробии»)
*
И как-то, знаете, в голове моей всё взялось, да и объединилось. Не было во всех этих виденных мною поцелуях отчаяния, предела сил, все они были какие-то…. мммм…. имманентные (в кантовской трактовке)… Юноши и девушки целовались не потому, что иначе умрут, а потому, что просто так.
*
Да и пусть, конечно. Мне-то что, казалось бы... Но, - Бог меня простит, - но хочется мне, чтобы в публичном проявлении чувств было что-то такое, от чего кровь густеет, от чего в глазах темнеет, от чего Рахманинов в ушах звучит. А если всё это выглядит, как картошку почистить, то стоит ли, право?..