gvardei (gvardei) wrote,
gvardei
gvardei

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ: "БОЛЕЗНЬ"

Как нынче всё. Как серо и убого нынче. Ты только глянь, вон, в окошко, ты только глянь - серенькая зима, и собачки серенькие, и бегают они нынче без гармонии и грации, которая, в общем-то, присуща им, без присущей им гармонии и грации бегают они нынче по улицам, да ведь и не собаки это вовсе, а переодетые дети. Уж эти мне дети! Ты только представь, нет, вообрази, как это всё - как они где-то, в подвалах ли, в подворотнях, не важно, натягивают на себя неряшливые шкуры этих блохастых дворняжек! Как нелепо и угловато поначалу передвигаются они, а потом ничего, потом навострятся, и вот нет уж собак на улицах, под личинами их дети, дети, дети бегают по улицам, бегают от бака к баку, от столба к столбу, метят и столбы, и баки, грызутся друг с другом, Бог им судия!
И мы были, а как же, так ведь? Ведь только вспомни, как мы с тобою, будучи оными детьми, в канун неведомого нам Дня Всех Святых стояли на слабых коленях на чердаке Храма Уединённого Размышления (т.н. «ХУР») и шептали истово: «... and do not lead us into temptation, but deliver us from devil...» Таки не уберёг! Таки торжествует Князь мира сего!.. Да ты только посмотри на меня, только посмотри! Видишь ли, каково мне теперь? - Я болен, болен, болен. В градуснике - температура моя, градусник лежит в футляре бумажном, футляр - в ящике стола ютится, стол... стол, стол, где же он, где?.. Мои родные унесли стол куда Бог весть, они берегут меня, родные, они не хотят меня волновать. Стол где-то надёжно спрятан, завален тряпьём, макулатурой ли, замурован, быть может, в нише какой неприметной... Нет стола в пределах прямой видимости, и сразу спокойнее стало, и просторнее как-то в комнате моей стало, как-то попросторнее, да, да, да.
И всё же разгляди меня - вон там, за шкафом, в импровизированной кроватке, светится матово босое лицо моё, и - я болен, болен, болен... Ты спрашиваешь - что со мной? Я не слышу, говори громче, ты спрашиваешь, что со мной? Я болен, я ведь ответил тебе на твой вопрос раньше, нежели ты задал его, я неистово болен, и сознание моё раздвоено, папа, мама, мне дурно, папа, пошевели же усами, экие они у тебя, отродясь не видел тебя в усах, тронь же меня пальцем, сделай же, ну что тебе стоит, дружескую кукушку («ку-ку!»), с нею как-то спокойнее, с кукушкою-то, спокойнее с ней и проще как-то, я говорю, слышишь ли, папа, или кто ты теперь?.. сейчас?..
Неважно.
Вот, превозмогая боль исподнюю, встану, и начну танцевать с сумчатою старухою, нарисованной на стене... Эк её намалевало! Откуда она здесь? Её не было раньше, да и позже тоже, но как вовремя явилась она, сколь злободневны её неуклюжие па! Я буду вторить ей, и поклоны бить, как она, и ножкою стараться, и всякие там па-де-шаль, ах, где мой плат узорчатый?..
Но нет сил, паду вновь на ложе своё, укрой меня чем есть, я буду дышать из - под неровно и жарко - я болен, болен, болен... Моей маме повезло с сыновьями. Их у неё один, и это я. Как жаль, что болезнь застала меня врасплох, я был действительно не готов ко всему этому! Мне потно, как рыбе в воде, мне жарко, и дыхание моё нарочито нечисто, и плоть моя истекает чем-то скверным и ненастным.
Болезнь отвратительна тем, что она заполняет этим чем-то сосуд человеческой плоти, и это что-то - жирный осадок на стенках сосуда сего. Но посуди сам, что есть ныне вожделенное здоровье, как не пустота этого сосуда? И что предпочтительнее? Теперь - страдаю, и душа моя вопиет об очищении. По выздоровлении подчас мечтаю о лихорадке, о лежании пластом с непомерною температурою. Наверное, это потому, что душе претит эта тотальная санация, уподоблю её пустоте сосуда, и нечем её заполнить, разве что очередною немочью? Разве что.
Что твоё здоровье принесло тебе?.. И не смотри на меня так, ты ведь знаешь, что не люблю, когда смотрят, и поэтому - или уходи, или соглашайся. И что тебе стоит - кивай себе, да поддакивай, нешто убудет от тебя? Ведь стоит выйти тебе отсюда, стоит шаг - другой сделать, и как не бывало тебя здесь. А мне, мне всё отрада, вот, погляди на эту картинку: это он, я, весь в медалях, а сбоку написано: «практически здоров!» Не гневи Бога. Смирись, скажи, что я прав! Но.
Но... «Будет тебе!» - говоришь ты глухо и недовольно, и рожи корчишь какие-то небывалые, а рукою правою катаешь по столу маленькую затейливой работы каретку, в которой сидит маленькая серая мышка, сжимающая в лапках своих слабых крохотный плакатик, на коем, ежели приглядеться, написано всё то же: «Будет тебе!» Мышь, откуда мышь, здесь же санитарная зона: лизол, хлор, этил. Убери сейчас же, либо хотя бы протри её чем-нибудь: лизолом, хлоркою, спиртом ли, мне - всё равно, главное, чтобы чисто.
Нет? Нет. Что же. Воля ваша. Во мне нет смирения, но и у вас им не одолжишься. Но ведь как разнимся мы - ведь вы здоровы, как бык, на вас пахать можно, а что же я? Я болен, болен, болен, и вы знаете об этом, знаете ещё как! То ли уморить меня изволите? Нет, братец, не выйдет! Болезнь моя - особенного рода, она вот какая:

И вот молодой человек в И вот молодой человек в пёстреньком костюмчике спортивном костюме неподвижно
дрожит над тарелкою, в замер над кастрюлею, в которой,
которой плавает огромная если приглядеться, лежит
суповая кость. Молодого огромная суповая кость.
человека зовут Пудель. Молодой человек, прищурив
Тарелка же мейсенского фарфора, глаза, читает пристально
о чём свидетельствуют шпаги надпись на кастрюле - «TEFLON».
скрещённые на днище оного сосуда. Кость он купил намедни
А кость - моя. Не поймите меня утром, на рынке, долго
превратно, просто я купил её торговался, приценивался
нынче на распродаже в Банке к персикам, за которыми он,
органов, и там, где мне надо в общем-то, и пришёл на
было расписаться в получении, рынок, пока некая усатая
я старательно и чётко вывел старуха не всучила ему за
своим Вечным Пером: «Пудель». бесценок этот мосол,
Молодой человек, наклонившись крикнув затем вслед:
над тарелкою, дует на бульон, «Звать-то тебя как, сынок?»
которого в тарелице преизрядно, Молодой человек тыкает
он дует, и напевает что-то в кость пальцем, напевает
он дует и напевает. В комнате, что-то, улыбается выжидательно
помимо молодого человека, и скоромно. В комнате он -
много людей и прочей один, как перст в небе,
живности, все они суть жаждущие и это несколько настораживает.
и страждущие, но молодой Право, не верится, что
человек время от времени он один сумеет сожрать целую
строго поглядывает на них, кастрюлю этого супа, и главное -
и говорит просто, эта кость, эта огромная суповая
с прочувствованным достоинством: кость, торчащая из жирной
«НЕ ДАМ, МАДАМ!» лужи в кастрюле - КАК ОН ЕЁ ОДОЛЕЕТ?

Довольно.
Ты не прав в принципе, ты не прав вообще, в чём бы то ни было, ты не прав, говорю я тебе - какие тебе ещё требуются доказательства?! Ты здоров, как конь, а это непростительно даже тебе с твоим положением, ибо, по крайней мере, сейчас, я вижу, ты - генерал, но блеск шитых погон, и лавровый лист в петлицах, и лампасы, призывно пламенеющие на твоих лядвиях, и палаш, коим ты дерзишь угрожать мне - ничто, слышишь ли ты, ничто не спасёт тебя, природа не терпит пустоты! Уже крадётся Нечто, скоро, скоро оно завладеет и тобою, и ты, немощный и скорбный, падёшь в мокрые простыни, и лоб твой будет горяч, и губы твои будут сухи и невзрачны, и ты - попомни моё слово, погрузишься в мир невнятного бреда, жуткий и волнующий единовременно...
Но чу!.. Время приёма лекарств. Слышишь ли барабанный бой отдалённый, слышишь ли мерные шаги проклятого всеми Лекаря - аптекаря? В правой руке его - ножик острый, медный таз, начищенный до боли очей - в иной руце злодея. Кровь отворить вожделеет он мне, который день клянчит, канючит, унижается, подобострастно хихикает, унижается - нет, говорю я ему, нет, нет, нет. Ибо что может быть гаже, нежели чёрная венозная кровь, тяжко плещущаяся в тазике красной меди?
Уговоры лекаря меня утомляют, ибо мне доподлинно известна подоплёка этих уговоров - на местном рынке моя кровь идёт по пятьсот цехинов за тройскую унцию, и даже верные мне люди не в состоянии перекупать её у алчных торговцев, слишком велика цена, слишком велика... Потому год за годом, капля за каплею - утекает жизнь моя, став предметом торга и невиданной наживы...
Да ты-то что молчишь всё? - Который час я говорю с тобою, ты же за это время не сказал и пары слов, ты молчишь больше, однако глаза время от времени моргают, значит, жив, значит, покуда жив, но всё ж - не пугай ты меня, ради всего святого, я и сам, как видишь, еле-еле. Переведи взгляд свой - так, так, туда - видишь, кукла мужицкая лежит себе криво и бестолково, и вроде бы не подаёт признаков жизни, но ежели нажать на неё крепко, произнесёт она глухо и удовлетворённо: «Насилу изнасиловал!» Куклу звать Чикатило, персонаж совершенно сказочный, это как бы наша национальная Синяя Борода, но какова! Она и ходит, и штуки делает, и в целом глазу приятна. Силою батареек движима, внутри она напичкана всякого рода механизмами, сервомоторами, но венец всему - микропроцессор махонький. Ах, добраться бы до него, изучить бы, глядишь, и научились бы загодя распознавать среди добрых людей всяческих злодеев и маниаков, коими мир полнится без всякого резона и внутреннего позыва, а это заведомо хорошо, это очень хорошо было бы, если бы найдено и востребовано стало вдруг!..
Был молодой человек,
Был, был,
А теперь нет молодого человека,
Съели,
как поётся в популярной нынче песенке, Как, не слышал?! Да быть того не может: спою, нынче же, вот только дай оправиться мне, дай накрахмалить концертное жабо моё, дай размять мягкое нёбо, только тогда.
Силы не те. Нет присущей мне. А что поделаешь?
Спать - спать - спать. Ежели что, и ты прикорни там, в своём углу, мне-то что, спи, конечно. Хоровод медсестёр-красавиц кружит чуть подале, их белые халаты, туго накрахмаленные, хрустят в шагу и превращают простенький танцевальный ритм в пикантную двусмысленность. Стойте, девушки! Ужели действительно, как утверждают иные, вы одеваете халаты свои прямо на голое тело? Так ли это? И если да, хорошо, девушки, очень хорошо. Будет мне о чём подумать, поразмышлять на досуге.
Странное подумалось: а есть ли у больного человека досуг? Вроде бы нетрудоспособность его подразумевает праздность, но эта праздность особенного рода, праздность смиренная, праздность мученика. Даже государство признало в этой праздности некий род деятельности - и платит за него деньги! Речь идёт, как вы понимаете, лишь о членах профсоюза, но и без того ясно, что члены профсоюза совсем иначе болеют! Они болеют сознательно, мучительно осознавая, что в то время, когда они пребывают в этой самой болезненной праздности, их товарищи на производстве выбиваются из сил, выполняя рабочую норму за себя и за них, болезных! И как только они поправятся и выйдут на работу, одного из товарищей свалит с ног тяжкий недуг - недоглядели, переработал, ой-ой. И так далее.
Ну, полно, сестрички, хватит, полно уже хороводы водить! Идите, оставьте! Хотя вот ты, маленькая, нет, ты присядь, присядь. Что там у тебя под халатом? Ничего? Сядь, видишь, каково мне? Бум-бум. Хаки. Корпус быстрого эрегирования. Скорая замуж. Пишущая мошонка. Извини, сестра, настало время полунощного галлюцинаторного бреда. Сумрачно в комнате моей, и только бнуки с котофейками, сидючи по всем углам, таращатся злобно на охранный пентакль, что над скорбным ложем моим нарисован чьей-то доброю рукою. Приблудный Голем прислуживает мне, он неловок, и магический шарик «шем» то и дело вываливается из его рта, и он тут же замирает, как вкопанный. Я, кряхтя, встаю и засовываю шарик обратно, чему мой Голем весьма рад, и зовёт меня не иначе, как «Баалшем», то есть «хозяин имени». Глина, казалось бы, но какая эмоциональная!
Сейчас мне явится единорог - он каждый вечер приносит мне корзину голубики, якобы из эдемских садов. Он всё время настойчиво убеждает меня погрызть его рог - будто бы potencia моя возрастёт многажды. Грызу. Голубику тем временем съедают бнуки и котофейки, и меня вновь охватывает бессилие. Так что, сестрёнка, ничего у нас с тобою не выйдет. Сиди уж так, безо всяких глупостей, коими я хотел потешить тебя.
Ты спрашиваешь, кто такие бнуки? Ты не видишь их? Странно. Либо зрение твоё ущербно, либо столь ловко ускользают они от глаз твоих. Бнуки - они круглые, катаются везде, по всей комнате, тихо шелестя, они твари бессловесные, они твари злые, но бессильные... Однако столь много их здесь, что только на порок зрения твоего могу я списать твоё невидение. Эх, сестра, давай, нынче же я сделаю тебе насечки на роговице глаз твоих - ибо только глаза твои и видны мне меж шапочкой медицинской белой с крестиком красненьким и ватно-марлевою повязкою, скрывающую лик твой. Что может быть прекраснее твоих глаз - так что не снимай никогда своей шапочки и повязки, хотя бы при мне, ибо Бог весть, что там, под ними, а так - ты прекрасна, ты сама чистота и нежность, ты сама Медея, радеющая о беспутном Ясоне... Ты спрашиваешь, кто такие котофейки? Да ведь кошки это, кошек так называю я. Кошек нынче развелось - ох, ох, если бы только, они же ведь и по воздуху, и на потолке, и на стенах, они очень разные - есть совсем маленькие, с мизинец всего, а есть и... Разве ты не видишь, вон, в углу, сидит здоровенный, метра под два, и кофе пьёт, и палец оттопыривает, и нам усмехается, а на шее у него - часы висячие, часы не простые, они показывают не наше, человечье время, а их, кошачье. У них, у котофеек, всё своё. Я читал, нет, я знаю, что у них и Новый год свой имеется, только они его почему-то не празднуют. Ооо, уж эти котофейки, у них и заводы свои, и магазины, и больницы, и дома свиданий, и многое, многое другое всё своё! Впрочем, вру - ничего у них больше нет, только заводы, магазины, больницы, и дома свиданий. И Новый год, но они его не празднуют. Почему? Наверное, слишком короток кошачий век, чтобы радостно встречать очередной год. Ты представь себе, сестра, что было бы, если бы человек жил только лишь два года? Новый год означал бы тогда - полпути к смерти, к забвению. Какой уж тут праздник! Тут не до праздника. Тут плакать надо. Да и плакать - то чего?
Вот евреи талмудисты говорят, что сон - это 1/10000 часть смерти... Я думаю, врут.
Я думаю, врут. Успокаивают. Больше, намного больше. Может даже, треть... Через несколько секунд я усну, и ты, сестра, посмотри на меня со стороны, постарайся примериться, сколько во мне этой самой смерти, ежели верить талмудистам. Я думаю, треть... Но не больше. Ежели больше - сама знаешь. Так что...
Subscribe

  • (no subject)

    • встретились пироманьяк да гидроманьяк, и стали силушкой мериться • целоку́дрие • прелюбоодея́ние (что-то вроде спецодежды) • безопасные в…

  • * * *

    Не сомневайся во мне: когда-то предам. Впрочем, это вопрос терминологии. В чём-то смышлёные не по годам, В чём-то и вовсе убогие, Сами решаем, кто…

  • КОПИЯ КОПИИ

    Моя незатейливая шутка: я пересылаю абоненту какой-нибудь файл, видео или текстовой, не важно, с припиской – «не понравится, верни обратно». *…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments