gvardei (gvardei) wrote,
gvardei
gvardei

ДНЮ РОЖДЕНИЯ ПАНТЕОНА ЗАБУТОВА ПОСВЯЩАЕТСЯ

Предлагаемая читателю переписка - плод творческого озарения двух незаурядных думателей и чувствователей своей эпохи - Пантеона Забутова, в то время находившегося на нелегальном положении и проживавшего в подвале одного из зданий в пер. Плеханова (письмо 1) и Гвардея Цытылы, в то время неизвестно кто и что (письмо 2). Написана эта дилогия была, помнится, в 1988 году, и описывает мучительные душевные коллизии, связанные с т.н. «безответной любовью», которую в то время претерпевал П.Забутов. Письмо 1 было адресовано непосредственно предмету воздыханий автора, но, в силу безобразной работы почтового департамента, попало оно в руки Г.Цытылы, который не преминул отточить в ответном послании своё и без того безупречное перо. Стоит ли благодарить почтовых животных, столь нерачительно относившихся в те годы к своим обязанностям? Вне всякого сомнения.

Два письма.

1.

Письмо любовное пишу. На ладан изредка дышу. Рассвет затеплится слегка, в волненье задрожит нога, песок просёлочный вспылит, рожок почтовый взголосит - моё письмо к тебе летит!.. Оно содержит много слов. От них взыграет бурно кровь. Ты будешь громко хохотать и подбородочком дрожать. Придёт ленивый дворник с крыши бумажку мелкую мести. Увидев лист, он буквы спишет, в карман положит унести. А дома скажет наизусть: жена - без чувств, а детки - в грусть...
( В мозгу директорского сына возникла страшная картина: при свете каменной Луны твои глаза водой полны. А с неба падают опилки, их звон сопутствует Луне, сидящей на чугунной вилке, приборе старого Масснэ. А под окном, среди перил, печально пляшет Гамадрил, и вот, достав из ножен пушку, что заряжается берушкой, он поворачивает вспять, и начинает всё опять!..) Твои ж глаза - как бок селёдки на фоне двух бутылок водки. В них соль, и перец, и вино, и даже, я сказал бы, но...
По направлению к окошку ползёт почтовый скалолаз. Его верёвочки - в лукошке, и целеустремлённый глаз. Стремит он ласковое тело в глубины девичьей души, движенья делает несмело веленьем мозговой глуши. Ex hoc in hoc*, слеза иссякла, оставив влажность кое-где. Луна усталостью набрякла, и сыплет свет в Караганде. Поевши беленькой капусты, ложишься спать с улыбкой грустной... Песок и пальцы - два предела, и вот песочные часы струят физическое тело на заземлённые весы. Луч, поигравши на губах, к полдню скрывается в зубах, зевок ты давишь очень смело и трёшь красивое колено. На подушке пистолет целит в лаковый штиблет... Я ж фотографию чужую с упоением целую, на ней - какой-то старый дед, а я ведь по тебе тоскую, и чудится мне твой портрет. Мне слово вспомнилось теперь: ты прошептала - «Это дверь...», и всякий раз, как вспоминаю, я голову со всем теряю... Дымлю, как Попокатепетль, но, не имея сил взорваться, я продолжаю оставаться.
А переулок Пеликанова, домишки лихо накреня, упёрся лбом в проспект Ульянова. Я там. Ищите там меня. Сижу в поломанной кроватке, в листках торжественных речей, и сыплются мои легатки с гишпаньской бреньки в тьму ночей. Всё так обыденно и скучно, вся жизнь - ненужный плеоназм, и я, как бабушка - старушка, впал в упоительный маразм. Мне представляется долина, в которой мы, как два павлина, хвосты изрядно распустив, слагаем песни средь олив. Нам помогает сам Пилсудский, он шепчет чувственно, что худо! Глаза закатывает Крупский, и чешет струны Бакстехуде... Отрадна музыка варгана. Надёжный, нужный инструмент. Мы погружаемся в нирвану, послав друг дружке комплимент.
В нирване, как в коньячной ванне. Там притулился Агасфер, а также Дмитрий с Меломаньей и сонм Паскалиевых сфер. Сидим за чашкою Грааля на древнем лысом Монтсальвате. Прохладно. Ты - в киншасской шали, я - в телогреечке на вате. Туда-сюда снуют монашки, несут слоёный огурец. На пне Матфей играет в шашки, во рту - курляндский леденец. А вкруг - холмы, холмы, холмы в объятьях сумрачной потьмы... Степенно дядя выступает, и говорит: «А я вам Бог!» Мы на колени припадаем, он молча осушает рог. Напившись пьяным, с ног валится, Матфей с ним рядышком упал. Луна уже светить стыдится, во мраке взвыл слепой шакал, и ноги сами нас несут туда, где тумбочный уют...
Но нет уж силы продолжать, текут глаза вкруг подбородка, и нет возможности унять стремленье крови в носоглотку. Всё может быть! Когда-нибудь я выпью лакомую ртуть. Прочту в который раз Левит, возьмусь за корпус термостата, и силою своей любви я приведу в движенье статор. Потом, закончив жизни путь, ударюсь головой о грудь...
Пока ж пред ящиком почтовым я фразы страстные пишу, и языком своим лиловым конверт магический лижу. С любовью, на крылах широких, в огромном пламени - Набоких.
__________________________________________________________________


2.

Письмо ответное пишу, без пустословья и обмана. Дыханье только задержу - и допишу конец романа.
Я - дочь народа своего, культуру русскую люблю я: обряды, причты, колдовство, Антип, Игнат, Перепетуя... Из детства памятен момент: в санях сидит истеблишмент. А сани мчатся по стерне, визжит возница, правя кóнем. И сладко мне, и горько мне, а губы шепчут слово «клонинг»...
Ах, как ни жаль, но я скажу - тебе я не принадлежу. Мной дан обет: любить всегда Петра, ударника труда. Сейчас он выполняет долг, почётно служит на границе, ему не страшен серый волк и диверсантов злые лица. Прислал письмо намедни он: был пойман им живой шпион. Шпион хотел наделать зла, но наша всё-таки взяла. Шпиона посадили в клетку, снабдив гуманно табуреткой. Петра ж надели на медаль, и славу громко прокричали, а он не дремлет, глядя вдаль, и не взирает на медали. Его тревожит лишь одно: слабеет зрение от бденья...
Гляжу в разбитое окно. Грызёт меня мужик сомненья...
Что делать мне?
Вот тихо входят подруги милые ко мне, часы будильником заводят, бормочут, шлёпая, во сне...
Что делать мне? Я так несчастна, а за окошком - ночь ненастна. Скрипит подержанный скелет, я излучаю синий свет... Я излучаю, изучая устройство органов своих, сама в себе души не чаю, тебе ж вручаю скромный стих. (О, как наивен и горяч моей души невзрачный плач!)
Пойми: ведь я совсем не знаю, чего ты хочешь от меня! Когда рассудок потеряю, свой пылкий нрав воспламеня, поверь, меня ты не узнаешь - в одной сорочке, босиком, на крыше ветхого сарая катать я буду снежный ком. Потом, зажав в руке горшок, ломиться стану в заведенье. Врач мне пропишет порошок и установит наблюденье...
И я, полковничья вдова, напившись квасу из тарелки, скажу заветные слова, да не слова, а так, безделки: «О, сколь могуч порыв души! И в этой сумрачной глуши меня нашёл мой Жаботинский!» И ты подаришь мне ботинки, а также воротник на ворсе, на днях украденные в ОРСе...
Мечты, мечты, услада ваша - суть мастурбация души. Коль на пути к мечтам - преграда, хоть кол на голове теши!.. Вот так живём и помираем. В рубашках лазим по сараям. Весь день играем в пок-та-пок, взираем тупо на пупок.
А где-то бродят девять курдов. Ледник Брейдамеркюрйёкюдль сползает медленно в долину. Упырь ложится в домовину. Вот мавки медленно бредут, забывши ласку и уют. Седой мужик в татуировке мальчишку гладит по ноздрям. В движеньях чудится сноровка, но, скажем откровенно: зря! Седой мужик не знает меры, а мальчик делает карьеру...
Когда-нибудь, сама не знаю, я клетку с птичкою взломаю, и, не взирая на проклятья, вдруг упаду в твои объятья... Я прибегу к тебе в подвал, заставлю делать упражненья, чтоб ты застенчиво скакал, руками делая движенья. Придут свидетели кривые, и, поминая нас добром, напрягши жилистые выи, начнут свидетельствовать в том, что я - раба твоя до гроба, и мы смеяться станем оба.
Но дело близится к утру... Но тело близится к нутру...
Итак, прощай. Сейчас усну, и буду отделять слюну.
Увижу сон - в носу живу.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments