gvardei (gvardei) wrote,
gvardei
gvardei

«MEMORIA DE MIS PUTAS TRISTES»

Memoria_de_mis_putas_tristes

Повесть «Вспоминая моих грустных шлюх» опубликована в 2004 году, - двадцать лет до этого Гарсиа Маркес практически молчал, и вплоть до своей смерти в 2014 году он уже ничего не опубликовал.

Начав читать вчера вечером, я довершил дело сегодня ближе к обеду, - а после пошёл репетиторствовать, но работа вышла у меня нынче какая-то диковатая: путался в словах, куда-то торопился, перебивал сам себя, вдруг сползал в какие-то личные воспоминания, отчего ученички мои смотрели на меня удивлённо и весело. А у меня в голове роились какие-то путаные образы прочитанного, и ещё – чувствовал я, что всё ещё впереди, куда там корчиться в тоске унынии. «Наконец-то настала истинная жизнь, и сердце моё спасено, оно умрёт лишь от великой любви в счастливой агонии в один прекрасный день, после того, как я проживу сто лет». (с)

Сам Гарсиа Маркес не дожил до своего 90-летия 4 года, но, я думаю, он лучше знал всё то, о чём писал, и в свои 75-76 лет. Мне же остаётся только попытаться повторить подвиг героя повести, в свои 90 влюбившегося в 14-летнюю девчонку...

Меня многое захватило в тексте, но вот этот отрывок – особенно:

«Однако не прошло и десяти минут, как все разом стихло. Засияло солнце, высушило усеянные обломками и мусором улицы, и вернулась жара. Ливень прошел, а у меня осталось ощущение, будто я в доме не один. Объяснение единственное: точно так же, как одни, реально случившиеся, вещи забываются, другие, никогда не случавшиеся, могут оставаться в памяти так, словно они на самом деле были. И теперь, стоило мне вызвать в памяти тот ливень, как я уже находился в доме не один, а со мной всегда была Худышка. Ночью я чувствовал девочку так близко, что ощущал ее дыхание и как подрагивает ее щека на моей подушке.

Только тогда я понял, как много мы успели бы сделать вместе за такое короткое время. Я помню, как я в библиотеке влезал на табурет, а она, проснувшаяся, в цветастом платьице, собирала книги, чтобы они не намокли. Я видел, как она бегала по дому, сражаясь с грозой, промокшая до нитки, по щиколотку в воде. И вспоминаю, как потом, наутро, она приготовила завтрак, которого не было, и накрыла на стол, пока я вытирал полы и приводил в порядок дом после ночного потопа. И никогда не забуду, как за завтраком она хмуро посмотрела на меня: «Почему ты познакомился со мной таким старым?» Я ответил ей правду: возраст – это не то, сколько тебе лет, а как ты их чувствуешь.

И с тех пор я помнил ее так ясно, что мог делать с ней все, что мне вздумается. Менял цвет ее глаз в зависимости от моего настроения. Они были цвета морской воды, когда она просыпалась, медовые, когда смеялась, и огненные, когда злилась. И так же, по настроению, одевал ее в соответствии с возрастом или с обстоятельствами: в двадцать лет - влюбленная скромница, в сорок – дама полусвета, в семьдесят – царица Вавилонская, а в сто – святая. Мы вместе пели любовные дуэты Пуччини, болеро Агустина Лары, танго Карлоса Гарделя и снова убеждались, что те, кто не поет, и представить себе не могут, какое это счастье – петь. Теперь я точно знаю: то было не помрачение рассудка, а чудо первой в моей жизни любви, пришедшей в девяносто лет».

Мне, повторюсь, далеко не 90, но как мне это знакомо: воспоминания о том, чего «не было». Я давно подозревал, что наши представления о реальности гроша ломаного не стоят и покоятся лишь на каком-то таинственном «общественном договоре». На самом деле я проживаю параллельно невесть сколько жизней, и то, что не всегда об этом помню, не всегда это осознаю, это уж мои проблемы, моя беда. Мы тащим свои бренные тулова по какому-то умозрительному лучу, который и называем «своей жизнью», и фонарик, который торчит у нас во лбу, освещает грядущие день-другой-третий, не более того. В каком-то смысле, ужасно гордясь, что мы постигли три измерения, на самом деле все мы – одномерцы, мы не в состоянии повернуть свою башку вправо или влево, чтобы тем же фонариком вдруг выхватить из тьмы всё то, что нас в действительности окружает… Мы ужасно боимся не сорваться со своего умозрительного луча, и пялимся только «вперёд», смутно припоминая, что там осталось «позади» нас. Нет бы, - вместо фонарика, торчащего во лбу, как жало комарихи, врубить бы что-нибудь всенаправленное, и понять мир таким, каким он является на более высоком порядке действительности.

Но вряд ли я смогу что-то противопоставить упомянутому «общественному договору». Что толку от моих прозрений, которые в глазах большинства людей выглядят не боле, чем блажь, полубезумие, романтический выпендрёж?..

Тот же Гарсиа Маркес без особой горечи пишет в цитируемой повести: «Читая «Мартовские иды», я наткнулся на фразу, приписанную автором Юлию Цезарю: «Невозможно в конце концов не стать тем, кем тебя считают другие».

Учитывая, что «другим» чаще всего плевать на кого бы то ни было, я склонен эту фразу произносить куда там, с горечью, - с обыкновенной туповатой тоской. Dixi.
Tags: Игры с реальностью
Subscribe

  • * * *

    Я соберусь тихо, я попрощаюсь рано, Долго борясь с рукавами драпового пальто. Спросишь моё имя, долго думать не стану: Οὖτις или Nemo, проще…

  • * * *

    Плеск в ведре означает что рыба покуда жива Если ухо к ведру поднести то можно услышать слова О прекрасный рыбак от меня ничего не таи Отпусти ты…

  • * * *

    Не сомневайся во мне: когда-то предам. Впрочем, это вопрос терминологии. В чём-то смышлёные не по годам, В чём-то и вовсе убогие, Сами решаем, кто…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments