* * *



Сидим на дне водоёма
В промокшей насквозь одежде
Медлительны наши движения
И речи наши пусты

Нет в мутной воде окоёма
Нет места любой надежде
На скажем возможность сближения
На соприкоснуть животы

Селёдки вокруг налимы
Границы непреодолимы

АЗ ГЛАЗ ВРАГ ЗЛА



Вот как было раньше? Плохо было.

Выдуманный Бог сидел на облаке и следил за всеми. Eye in the sky называется.

Вот захочу я потравить колодец, вот уже с мешком отравленным подкрадываюсь к срубу, и вдруг выдуманный мною же самим Бог мне говорит: ай-ай-ай. Так нельзя. Я всё вижу. Прекрати немедленно. Ты не такой. Ты добрый. Иди обратно, отраву сожги.

И я, как последний дурак, забросив такое выгодное дело, сам собой же помыкаемый (Бога-то нет, это же, прости, Господи, мой же моральный закон возобладал) плетусь восвояси.
Collapse )

* * *

Что «роза» у венгров – не «роза»,
А «rózsa», ну, попросту, «рожа»,
Хотел написать я прозой,
Но только вот чуть позже
Свои изменил планы.
Пленительно вышло и странно.

100

Я, в силу превратностей жизни, пребывал и в роли наказуемого, и наказующего. Первое – это, разумеется, детство и армия, второе – в основном, работа в школе.

Вспомнил оба эти ощущения, стало противно; самооправдание наказуемого, разумеется, насквозь фальшивое, хоть и не лишённое логики, ничуть не лучше оловянных глаз и праведной холодности наказующего.

Да, поздней осенью, на ветру, в мокрых сапогах, околевал - и ушёл с поста, спустился в пустую кочегарку, задремал там, был пойман in loco delicti каким-то ханыжным прапорщиком, настучавшим на меня начальнику караула.

Две правды – наказуемого и наказующего – дешёвые именно потому, как быстро мы забываем роль первого и напяливаем тряпки второго.

* * *

Сапрыкин встал. Достал из сумки Chypre,
Побрызгал темя, и виски, и шею.
Доел пучок увядшей черемши,
И вдруг преобразился, хорошея.

Всё стало зе́лено вокруг и голубо́,
Два соловья всчирикали созвучно.
И он сказал: «Спасибо за любовь.
Всё было очень скучно».

ЛЮДИ



Человека определяет – хорошо оно или плохо – человеческое. Возьмите механические часы, лишите их стрелок – часы будут вполне исправны, но они потеряют то, ради чего созданы. То же самое и с человеком: лишите его тех или иных черт – образ размоется и обессмыслится.
*
Другой вопрос: так что же именно определяет человека? Без чего он, как часы без стрелок? На эту тему сломано столько копий (стрелок ли), что невольно побаиваешься лезть в эту свару.
*
Стесняюсь трюизмов, но как без них? – Человеку нужны люди. Он – социален по сути своей. Без этого человек несостоятелен. Это в немалой мере определяет его человеческое.
Collapse )

* * *

Теряя тонкой мысли нить,
Сказал печально врач:
Не знаю, как вам объяснить…
Попробуй, что назначь…

Увы, в материальности
Вам до́лжно отказать.
Проявленность в реальности -
Процентов двадцать пять.

Скажу вам однозначно,
Что вы почти прозрачны,
По нашим наблюдениям,
Подобно привидениям.

Ну что же… не преми́ну
Назначить витамины…
Противьтесь укоризне…
Активный образ жизни…

100

Mайлз Дэвис сказал: «If you understood everything I say, you’d be me!» - Если бы ты понял всё, что я сказал, ты был бы мной.

Боже, какая глупость. Но, как положено глупости, уверенная в себе.

Слушая Майлза Дэвиса, вряд ли можно быть уверенным в том, что он сам понимает, о чём говорит.

Слушая Майлза Дэвиса, можно скоро понять, какую ерунду он говорит.

Слушая Майлза Дэвиса, можно понять гораздо больше того, о чём он говорит.

Благо, Дэвис сказал и другое, мне гораздо более понятное: «Не ноты имеют значение, а паузы между ними». Да, слова это всего лишь паузы между последовательностью тишины.

* * *

Жизни унылая суть
Может быть maybe мабуть

Всевыдувающий ветр
Maybe возможно peut-être

Нервно хохочущий бес
Forse быть может talvez

Им же навязанный займ
Можда возможно kann sein

100

После самых расчудесных бесед с самыми правильными людьми остаётся смутное недовольство неска́занным. Недовольство капризное, ибо сам не знаешь, а что не сказано, а почему не сказано? И, самое непонятное, вдруг смущаешься тому, что сам не знаешь: хороша или плоха эта несказанность?

Вообще говоря, полнота чувств сама по себе отрицает возможность договоримости до последнего слова: эмоциональное много больше вербального, иначе сказать, если бы всё было выразимо, знать, тебе вполне хватило инструментов, знать, чувства твои не такие уж и невыговариваемые.

И, да, второе: сказав «нужное» слово, ты, возможно, замыкаешь некий контур, отчего продолжение взаимоотношений может показаться не таким уж необходимым и важным.